Тоська протянула к вазе руку, чтобы самой узнать, не горячо ли, тут же получила от кого-то из взрослых по руке, и кто-то сказал над головой «Ишь ты, хватает! Руки-грабли…»

Тоська уже знала, что взрослые дают подержать свои вещи только тем, кого они больше всех любят. Тех, кого любят — очень мало. И девочка-даун стала теперь похожа на тех, кого все любят. На тех девочек, которые, как мама говорит, никогда не согласятся с тобой дружить, если заметят, что ты ходишь в чем-то грязном — хоть одно пятнышко на платье, это все равно считается, что — грязь. Или что ты, придя с прогулки, не помыла руки. Или они вдруг узнают, что ты забыла дома носовой платок — то уже все, тебе их дружбы не видать. Хотя для Тоськи, например, была бы большая честь, если бы среди ее приятельниц вдруг появилась такая девочка-аккуратистка. Она бы стала хорошо влиять на Тоську, и Тоська, моет, стала бы лучше, чем сейчас. Тоськина мама была бы тогда очень, очень рада. Вообще, будь у нее вместо Тоськи такая дочь, вся ее жизнь шла бы иначе. Такие девочки для своих мам — как ясное солнышко. И Тоська даже не знает, как ей далеко до них.

И в самом деле Тоська, как ни старалась, не могла представить, как ей далеко до чьих-то дочек. Повседневная их жизнь никак не рисовалась ей, как ни старалась она вообразить, что эти солнечные девочки делают с утра до вечера. У нее даже с куклами играть не получалось в хороших девочек — она не знала, что они должны говорить друг другу, и что им будет говорить их кукла-мама. И она думала, как это, когда вот ты живешь, и на тебя никто никогда не кричит, и если что, так ты сама можешь по-взрослому вдруг искривить лицо, глядя на какую-нибудь девчонку-замарашку, так что на твоем лице даже прорежутся морщины треугольничком на лбу — «Иди умойся, дурочки кусочек!»