Я намекнул ей кое о чем, когда в следующий раз увидел ее у нас, и однажды рано утром они встретились в Кенсингтон-Гарденс — вроде как бы случайно. Что они там сказали друг другу, я не знаю, потому что он в тот же вечер уплыл обратно в Африку, а ее светлость я долго не видел, — был конец сезона.

Когда же я ее опять увидел — в отеле Бристоль, в Париже, — она была в трауре по своему мужу маркизу, скончавшемуся восемь месяцев тому назад. Он так и не дожил до герцогского титула — младенец оказался покрепче, чем предполагали, и он не сдавался. Так что она осталась всего лишь маркизой, и состояние ее — хотя и немалое — ничего потрясающего собой не представляло, сущие пустяки для этих аристократов. По счастью, меня послали обслужить ее, так как она потребовала кого-нибудь, кто бы говорил по-английски. Она как будто обрадовалась, что встретила меня.

— Ну, — говорю, — надо полагать, ты теперь скоро вступишь во владение тем баром в Кейптауне?

— Ты подумай, что ты говоришь, — отвечает она. — Как может маркиза Эплфорд выйти замуж за содержателя отеля?

— А почему же не может, если он ей нравится? Какой смысл быть маркизой, если она не может делать что хочет?

— Вот именно, — сердито отрезала она, — не может. Это было бы нечестно по отношению к их семейству. Нет, я тратила их деньги, я их и теперь трачу. Они меня не любят, но они никогда не скажут, что я их опозорила. У них тоже есть свои чувства, так же как у меня.

— Почему бы тебе не отказаться от этих денег в их пользу? Я слышал, они — народ бедный, так что будут только рады.

— Невозможно. Это у меня пожизненная рента. Пока я жива, я должна получать ее, и, пока я жива, я должна оставаться маркизой Эплфорд.