На деревенской улице ни души. День выдался серенький, невеселый: небо белесое, на манер той краски, в какую красятся больничные тумбочки и кровати, иногда с задов налетает ветер, наводя в кронах осин серебристое шевеление, на заборе сидит ворона и от скуки покачивает хвостом. Из окошка видна заколоченная изба учительши Ковалевой, уехавшей во Ржев три года тому назад, за ней - картофельное поле, кочковатая пойма реки Воронки, сама река, заметно несущая оловянные свои воды, а за рекою - высокий сосновый бор.

- Вон Егоровна куда-то пошла! - оживясь, говорит Печонкин и тычет указательным пальцем в стекло, уже запотевшее от дыхания, сквозь которое неясно видится сухонькая старушка с детским ведерком и посошком. Интересно: куда это она направляет свои стопы?..

Что-то и петух Титан забился под табуретку, стоящую возле печки, и одноглазый кобель замолк, и боров перестал похрюкивать, и вроде бы даже остановились ходики на стене.

- Радио, что ли, заведи, - обращается Печонкин к своей Эльвире.

- Ась? - недослышит она его.

- Я говорю, радио заведи!

- Какое радио, олух царя небесного! Свету вторую неделю нет!..

Эльвира заранее сердится на супруга, ибо ей отлично известно, во что выльется непобедимая меланхолия и чем примерно закончится этот день. Наивная женщина: она предложила мужу похлебать кислого молочка, и Толик укоризненно покачал головой в ответ, давая понять, что он принимает это предложение за издевку. Эльвира протяжно вздохнула и подумала: сейчас Толик спросит, не выпадает ли часом какой праздник на этот день...

Один за другим проурчали по мосту три грузовика, ехавшие в направлении Столетова, центральной усадьбы колхоза "Луч".