- Разъездились, гады! - с сердцем заметил Толик.

Над Воронкой поднялась шарообразная стая грачей, точно грозовое облако повисло, и донесся едва различимый грай. Некоторое время туча волновалась на одном месте, а затем, несколько поредев, двинулась в сторону леспромхоза. На деревенской улице показался распоясанный солдат, которого сильно носило из стороны в сторону; в одной руке он держал надкусанный огурец, а на другую был намотан солдатский ремень с приспущенной пряжкой, в которой золотом отзывались невидимые солнечные лучи.

- Ага! - говорит Толик. - Сашке Пантелееву опять отпуск дали...

- Ась? - недослышит его Эльвира.

- Я говорю, Сашке Пантелееву отпуск дали, наверное, опять какого-нибудь заключенного застрелил. У них во внутренних войсках ведется такой обычай: если часовой застрелит уголовника при попытке к бегству, то ему дают отпуск на две недели.

Вдали, за Воронкой, жидко дымились круглые копны прошлогоднего льна, который жгли по причине невозможности его сбыть, так как льнокомбинат давал такую ничтожную цену, что перевозка была дороже. Грачи уже очистили часть неба, видимую в окошко, и, скорее всего, действительно осели на территории леспромхоза, где с незапамятных времен они облюбовали себе липовую аллею, ведущую к развалинам барской усадьбы последнего здешнего помещика Философова, и где контора леспромхоза занимает каменный флигелек. Небо посветлело и кое-где подернулось легкой голубизной. Прошла в обратном направлении старуха Егоровна, тяжело опираясь на посошок.

- А что, - справляется Толик, - случайно не праздничный нынче день?

При этом он смотрит на жену с тихой надеждой, которая придает его физиономии что-то нежное и живое. Соврать Эльвире очень хочется, но нельзя.

- Духов день сегодня, - отвечает она с обреченностью в голосе. - Чтоб тебе пусто было!

- Это по-вашему, по-церковному, будет как?

- Ась?

- Я говорю, вот, например, Первое мая - это день международной солидарности трудящихся, а Духов день, - это по-вашему будет как?