В Москве — ветер. Запуржил снегом. Только не в метро. Ну, это ясно-понятно. А вкосую получилось именно что в метро.

… И белесая, осенняя трава. И дохлая канава. По дну канавы, задыхаясь, хромал желтый вонючий ручеек. И рядом — две огромные серые трубы. И переполненный мусором железный контейнер. Из контейнера вываливались банки, тряпки, ломаные стулья. И тонкий тенорок в моей голове, почти бабий, выкрикивал: «Дайте ножик, дайте вилку, я зарежу свою милку…». И почему-то эту вилку я увидел сильно ржавой, селедочной…

И когда мы с Лилькой возвращались из гостей, уже в ночи, с последним поездом, нас все-таки пустили в метро, хотя Лилька плохо держалась на ногах. В вагоне напротив нас сидел бритоголовый парень. Его черная кожаная куртка была расстегнута, и на его майке было что-то нарисовано, да я не успел разобрать что. Он уже глядел на меня, на Лильку, и, не торопясь, взвешивал нас на невидимых весах. Раздевал нас глазами. Особо задержался на мне. Похоже, не понравилось, что у меня в штанах. И он поднялся. И пошел на нас. Я весь сжался. Время заклинило.

… И в канаве совсем задохнувшийся ручеек быстро-быстро захромал. А контейнер вдруг замер. А мусор хоть летел из него, но совсем бесшумно. И тенорок во мне вдруг трусливо шепотнул: «Может, еще обойдется…». А сам уже ясно увидел ржавую вилку. И не навек, а просто в растяжку времени, сунул правую руку в карман куртки, где у меня были ключи от квартиры. И еще вспомнил смешной стишок — не стишок: «Тебе что? Дать ключи от квартиры, где деньги лежат?»

И даже довольно внятно сказал себе:

— Ну что, Юрчик? Пора тебе тоже подниматься. Хочешь носить брюки, поднимайся. Хватит жопу к скамейке лепить.

И я посмотрел ему в глаза. И тогда злость, может, даже древняя, ухватила меня за горло. И ключи сжал до боли в кулаке, так удар будет запальнее. Все, лох, Бобик сдох. Теперь нам не разойтись. А у него — успел разглядеть — финяк, или как там, перо. Мне даже смешно — кино получается. А секунды шли. А я тяну: