И душа отягощается нестерпимо от мыслей. Тяжелый взмах пурги случился вечером, еще засветло. И погода, будь она не ладная, надломилась.

Порывами понеслась по гололеду снежная крупа.

Жиденькой — молочной мутью наполнился воздух. Оттепели сиротской, как не бывало: явилась-таки желанная пурга! Соблазнила, вертихвостка молодого кума. А шуму-то сколько, пыли поднялось. На весь белый свет!

И не жди теперь от такого союза добра: спуталась кума с кумом после крещенской оттепели.

К ночи и вовсе, загремел, забухал в набирающей власть вьюге, железный лист на крыше богатого особняка, построенного на берегу Кана каким то богачом из «новых русских», напротив моего девятиэтажного дома. «Хижина» из рыжего кирпича поставлена на высоком берегу без царя в голове. Без земли и огорода. Нелепо. Как нелепа и вся современная жизнь.

За особняком крутой обрыв к реке. Дальше за руслом в сугробах, на другом берегу хутор связкой изб. Там летняя лодочная «спасательная станция».

От хутора рослый осинник тянется до протоки в сторону города. Жмется лесопосадка к высокой автодороге левобережья.

Зима. Пойма за хутором широкая, белая от снегов до едва заметных изб в черте города. Лежит эта пойма летним заливным лугом до «скотобойни» за протокой. В сумерках на «скотобойню» летают черным небесным «покрывалом» сотни ворон.

На скотобойне определено место для кормежки птиц. На задворках Мясокомбината из кирпичных красных корпусов. Под высоким, острожным забором, снег черен от свары черных галманов. Требуха убитых коров и свиней, коней и овечек вываливается для птиц тачками. Бычачьи яички и хвосты, варятся в котле рабочими шкуродёрки. Любители говяжьего желудка, варят для себя и рубец.

Платить оброк стае ворон — аспидным галманам на скотобойне, в известные часы суток — обязательная плата за покой уже более ста лет от жителей. Тыщами плодятся вороны в березовых лесах окружных гор.