Канск лежит в просторной долине, между высокими холмами. Окрестности богаты лесами и перелесками. Вороны плодятся в кронах рослых тополей общественных кладбищ.

На Троицу и Радуницу черные птицы покидают кладбищенские кущи и зычно галманят в березовых колках сторонкой от многолюдья.

В такие дни, стерва птица, и на скотобойню не летает. Пищи хватает поминальной, оставленной людьми на могилках умерших родственников.

Воробьям в людные праздники на кладбищах раздолье от безопасного соседства с народом. Уж резвятся! И порхают, и чирикают, и пересыпаются стайками от креста к кресту, на раины и березки над могилками, аки «души умерших беззаботных поэтов».

С Абанской горы в город приносится отдёрным ветром песок и пыльная кладбищинская глина от куч из разрытой ямами земли — загодя заготовленных могил экскаватором-"петушком". Мор людской за последние годы в Канске велик. И могилы наступают с востока плотно и густо. Рыдать хочется…

Переломилась погода. И потерялись водянистые сумерки в снежной наваристой кутье. Железная дорога угадывается теперь по далёкому и мощному гулу магистральных проводов, по глухому перестуку колёс грузовых поездов на стыках рельсов.

Едва приметны теперь и связки дворовых изб «Китайского огородника» за широкой поймой в черте города.

Поселились на острове в тридцатых годах харбинские китайцы. Выращивали пудовые арбузы в теплицах, мясистые помидоры, сажали на полях сладкий лук.

«Золотарями» работали. Чистили отхожие места и выгребные ямы в городе. Богатели. И к концу века избыли, растворились в русском населении. Теперь там нет ни одной китайской семьи. Живут русские. Но последние годы опять наплыв китайцев. Открыли рестораны, торгуют тряпками на вещевых «блошиных» рынках. Рожают детей, становятся гражданами России. Ползучая тихая оккупация китайцами Сибири.