Кричала расхристанная, дородная женщина, неряшливо одетая, с потекшей косметикой вокруг глаз. Она и старик с плакатом явно были здесь заводилами, вокруг них группировалось еще несколько пропитых личностей бомжевато-синюшного вида. Не зная, что предпринять, Моргенштейн растерянно огляделся по сторонам. Что-либо отвечать демонстрантам, доказывать свою правоту было занятием явно глупым и бесполезным, но и заставить их заткнуться требовалось срочно — шедшие по улице люди уже начали с интересом коситься, на разыгрывающееся возле следственного изолятора шоу. Выручила его из затруднительного положения Софья Павловна, лихо подрулив на сверкающей глянцем новехонькой кремовой «десятке» прямо к воротам.

— Не стойте пугалом, садитесь в машину! — властно крикнула она, опустив оконное стекло.

Понятное дело, Моргенштейн не заставил себя долго упрашивать.

— Как Вы здесь оказались? — спросил он, плюхнувшись на переднее сиденье и с видимым облегчением захлопнув дверцу, оставляя снаружи гневные выкрики демонстрантов.

— Стреляли, — улыбнулась адвокат. — На самом деле ожидала чего-то подобного, вот и решила на всякий случай подъехать. Оказалось очень вовремя, правда?

— Да уж, — кивнул головой Моргенштейн.

Почти неслышно шурша хорошо отрегулированным мотором, «десятка» поползла к выезду на улицу.

— Коза крашена! — неистовствовала главная демонстрантка, потрясая кулаками им вслед. — Куда его повезла?! Он же душегуб! Убивец! И тебя, дуру, ночью задушит!

— Ладно тебе, Верка, разошлась! Завали хайло, не пыли, — урезонивал ее старик с плакатом. — Все уже, отработали! Пошли вон лучше за бабками!

— И то правда, — как-то неестественно быстро успокаиваясь, произнесла, вытирая со лба выступивший от натуги пот, женщина. — Пошли.

Перейдя улицу, они остановились возле блестящей лаком спортивной «тойоты». Из машины неспешно выбрался невысокий, смуглолицый кавказец. Остро подбритые усики-стрелочки топорщились над верхней губой.