Софья Павловна искренне так считала, потому как за долгую адвокатскую практику убедилась, успешно защищать в суде интересы человека, которого сам считаешь виновным, невозможно, и раз такое дело, честнее будет сразу отказаться, не тратя зря свое время и деньги клиента. Но все же шесть человек лишенных жизни, это не шутки, не вяжется это как-то с непоколебимым спокойствием подзащитного, не вяжется… Или он такой толстокожий, что вообще не умеет чувствовать чужую боль и сопереживать ей? Тоже нет, вон как задергался, когда узнал о самоубийстве этого Снегирева… Странный тип, непонятный…

— Радует свобода, Эдуард Вольфович?

— Радует не то слово… Скорее опьяняет! Хорошо-то как! Небо, воздух, люди ходят! Девушки! Софья Павловна, честное слово, даже забыл уже как они выглядят!

— Ну вспоминайте, вспоминайте… В Ваши годы пора бы уж и семью иметь…

— Да какая семья! — отмахнулся Моргенштейн. — Наши жены, пушки заряжены! С такой службой, какая жена выдержит! А уж теперь, за зэка точно никто замуж не пойдет!

— Все шутите, веселитесь, — с неожиданно прорвавшимся раздражением процедила, сжав губы адвокат. — Неужели никакое чувство вины Вас не мучает, не по закону, чисто по-человечески хочу спросить…

— А что должно мучить? — враз потускнел, ощетиниваясь иголками недоверия Моргенштейн. — Я себя виновным ни в чем не считаю. Я солдат и лишь выполнял приказы.

— Да верю я Вам, верю, — мягко, успокаивающе произнесла Софья Павловна. — Я тоже согласна, что Вашей вины в происшедшем немного. Просто ведете Вы себя так, будто ничего не случилось, а ведь люди погибли…

— А Вам хотелось бы, чтобы я волосы на себе рвал и головой об стенку бился? Так не с чего мне. Вы с Погодиным при случае поговорите, он хоть и простой необразованный мужик, но суть вещей, порой получше многих профессоров понимает. Он Вам просто скажет, не на мне грех, а на том, кто приказ отдал.