Мой бунт был неискренним, колорит мерк, забитый вульгарной крикливостью, что-то невидимое погасило прежнюю страсть. Мало-помалу я приближался к порогу старости, так ничего и не достигнув. Я всего лишь обыватель, которого глупцы именуют маэстро… Но когда я встречаю Канделиту, я вижу тень Мануэлы Торрес… сердце бедной севильской девушки и ее чудесный танец, простреленные жизнью, вижу жестокий и сладостный призрак своего таланта, загубленного безжалостным палачом – бедностью, вижу творческую силу испанского народа, растоптанную безумием господ, которые им управляют…

Маэстро Кинтана опять замолчал. В густом дыму от сигарет устало и призрачно покачивались в медленном ритме танго несколько посетителей, прижав к себе девушек с воланами. Когда саксофоны делали паузу, в тишину падали только звуки рояля.

– А что стало с Педро Хилем? – спросил я с праздным любопытством случайного собеседника.

– С Педро Хилем? – Маэстро Кинтана нахмурился. – Деньги сеньора Косидо разожгли в его простой сержантской душе невероятное чувство собственности. Теперь он делец и капитан гражданской гвардии в запасе. Предел для человека с его образованием. Ненавидит красных сильнее, чем герцог Альба. Как-то вечером я встретил его на Сиерпес, и он пригласил меня в кафе выпить по рюмке коньяку. Лацкан его пиджака украшали ленточки полицейских орденов времен гражданской войны. Мы поговорили о разных пустяках. Напрасно я старался узнать в нем прежнего Педро Хиля, юношу, любимого Мануэлой. Взгляд его помутнел, а на располневшем, одутловатом лице играла самодовольная улыбка. Это было лицо убийцы, который расстреливал в упор республиканцев после падения Мадрида.

– А про Мануэлу он не вспоминал?

– Нет, – ответил художник. – Он все время рассказывал об успехах своего предприимчивого тестя, который купил отель на Сан-Фернандо, а теперь готовится открыть кондитерскую в Барселоне… Верно, хотел подчеркнуть, что не раскаивается в женитьбе на дочери богатого кондитера… Обыкновенная мещанская гордость.