В глубине ее зрачков можно было заметить вульгарную муть, как у девушек из «Лас Каденас», – возможно, это был осадок ночей, проведенных с бразильскими плантаторами или капризными любовниками из Голливуда. В этих зрачках была суровая и холодная печаль, какая-то смертельная скука, они были мертвы, как глаза робота, который не может почувствовать естественную радость жизни. Сколько я ни старался, я не мог узнать в этой женщине Мануэлу Торрес. Вскоре я заметил, что маэстро Кинтана и Канделита уже слегка тяготятся друг другом. Я вспомнил, как художник сказал, что им вообще не о чем говорить. Их связывало только печальное и сладостное воспоминание о тех днях, когда они оба жили настоящей жизнью. Танцовщица поднялась и пожелала нам доброй ночи. Маэстро Кинтана проводил ее до выхода. Когда он вернулся, девушки с воланами уже снова кружились и вихлялись в механической сегедилье.

– Не лучше ли нам уйти? – обратился я к художнику.

– Я как раз собирался вам это предложить, – ответил он.

Мы подождали официанта, чтобы расплатиться.

Когда мы вышли, мне показалось, что духота усилилась. Высоко над домами светила полная, окутанная влажным туманом луна, а на светлом, млечно-фосфорном небе вырисовывались силуэты огромных стройных пальм, украшавших Пласа-дель-Триунфо. Ни ветерка, ни легчайшего дуновения, листья пальм застыли в неподвижности. Немые дома словно оцепенели в этой тяжелой, почти тропической ночи. Нас окатило потом.

– В августе ночи в Севилье невыносимо душные, – сказал художник, и мы пошли по улице.