Старик рассмеялся. Он вспомнил, как часто люди давили косточки и глупо расстраивались под его улыбкой: они так болезненно воспринимали малейшую неудачу, - вот и сейчас на ее лице появилась капризная маска, которая, впрочем, держалась недолго и вскоре уступила место плохо скрываемому торжеству:
- У меня двадцать семь. И еще одна долька. Сделай ход, и я искупаюсь.
Молча он повторил последовательность запомненных мышцами движений:
- Теперь у меня двадцать шесть. Но ты все равно впереди. Искупайся. Я жду тебя здесь.
Она встала и гибкой кошкой двинулась к пене прибоя, доверчиво лизавшей песок.
Он любовался ее прямой спиной, решительной, быстрой, и вместе с тем притягивающе-женственной походкой. На спине ее от опущенных грациозных рук пробежали из-под плеч бархатистые складочки, плавно шевелившиеся, как уголки зовущих губ, то раскрывавшиеся, то вновь смыкающие свои мягкие объятия с воздухом - в голове старика пронеслась размытая вереница грез с теплом женских тел, разогретых зноем и негой, с ореховым пахучим загаром, онемевшими поволочными зрачками, набрасывающими силки на неопытных, желторотых искателей развлечений; ему вспомнились ночи, разящие истомой и вожделением, рождающие мечтания о недостижимом, первые несмелые прикосновения и едва ощутимые потери, яд близких губ и удивление чужой коже, которая похолодевшим пальцам казалась пламенной, из ее пор под округлостями плеч и живота вытекал нектар, который так страстно было высасывать до капли, - возможно, от сознания того, что он мог принадлежать другим. И позже, после - вскипающий сгусток смычки, где до боли вжимались один в другую, тискали страждущие, выгнутые в безумии, движущиеся бугры, готовые лопнуть от натяжения экстаза...