как бы я тебя позвал.

Такое и вообразить нельзя. То есть допустим, что я - управляющий Донат, я слышу это, вижу парня, который прибежал и выкрикивает эти слова. Только допустим такое. В лучшем случае он недовольно покачает головой и отправится будить приказчика.

- Сходите-ка в лес да поглядите, что там такое светится, а завтра утром придете в контору и доложите, - говорю я, подражая голосу Доната.

Получилось довольно похоже, и мы оба от души посмеялись. Никогда я не думал, что такое вообще возможно.

Амелия вошла во вкус игры. Она изумленно уставилась на меня сверху вниз, изображая свою мать, стоящую в проеме двери, а потом, полуобернувшись назад, позвала:

- Солнышко, поди-ка сюда! Ты знаешь этого мальчугана? Он говорит, что хочет показать тебе лесной пожар.

Вот она, значит, какая, ее мать. Не слушает, что ей говорят. И я с легким сердцем расхохотался. Нам было хорошо друг с другом. Лучше, чем мы предполагали.

Мы не только были самими собой, но и изображали, кого хотели. Вот Михельман, угрюмый и недоверчивый:

- Какой еще свет? Кто-то сигналит, что ли? Может, фонарями? Люди, да там десант большевиков!

А вот Херта Пауль, которая убирает скотный двор.

- Боже правый, - восклицает она, - ну ничегошеньки не вижу!

Потом я изображаю Ахима Хильнера, нашего кошкодера: расправляю плечи и вразвалку топаю по лугу-прямо скажу, он у меня здорово получился! Ахим хочет разобраться в этом деле досконально. И вот уже разобрался:

- Просто деревья засохли, их надо вырубить. Что ты мне дашь, если я покажу тебе ночной Париж?

- Ночной Париж? - переспросила Амелия.

Когда я еще учился в школе, Ахим как-то показал мне "ночной Париж". Подойдя сзади, он сжал мою голову руками, оторвал меня от пола и держал на весу, пока у меня в глазах не потемнело, - это и был ночной Париж.

Я хочу сказать, что таким манером и впрямь отрываешься от Хоенгёрзе, во всяком случае, если немного поднатужишься, увидишь и ночь, и черные крыши Парижа, и серые облака.