Все тщедушное тело г-жи Суханчиковой тряслось от негодования, по лицу пробегали судороги, чахлая грудь порывисто колыхалась под плоским корсетом; о глазах уже и говорить нечего: они так и прыгали. Впрочем, они всегда прыгали, о чем бы она ни говорила.

- Вопиющее, вопиющее дело! - воскликнул Бамбаев.- Казни нет достойной!

- Ммм... Эмм... Сверху донизу все гнило,- заметил Губарев, не возвышая, впрочем, голоса.- Тут не казнь... тут нужна... другая мера.

- Да полно, правда ли это? - промолвил Литвинов.

- Правда ли? - подхватила Суханчикова.- Да в этом и думать нельзя сомневаться, д-у-у-у-у-мать нельзя...- Она с такою силою произнесла это слово, что даже скорчилась.- Мне это сказывал один вернейший человек. Да вы его, Степан Николаевич, знаете - Елистратов Капитон. Он сам это слышал от очевидцев, от свидетелей этой безобразной сцены.

- Какой Елистратов? - спросил Губарев.- Тот, что был в Казани?

- Тот самый. Я знаю, Степан Николаич, про него распустили слух, будто он там с каких-то подрядчиков или винокуров деньги брал. Да ведь кто это говорит? Пеликанов ! А возможно ли Пеликанову верить, когда всем известно, что он просто - шпион!

- Нет, позвольте, Матрена Семеновна,- вступился Бамбаев,- я с Пеликановым приятель; какой же он шпион?

- Да, да, именно шпион!

- Да постойте, помилуйте...

- Шпион, шпион! - кричала Суханчикова.

- Да нет же, нет, постойте; я вам что скажу,- кричал в свою очередь Бамбаев.

- Шпион, шпион! - твердила Суханчикова.

- Нет, нет! Вот Тентелеев, это другое дело! -заревел Бамбаев уже во все горло.

Суханчикова мгновенно умолкла.

- Про этого барина я достоверно знаю,- продолжал он обыкновенным своим голосом,- что когда Третье отделение его вызывало, он у графини Блазенкрампф в ногах ползал и все пищал: "Спасите, заступитесь!" А Пеликанов никогда до такой подлости не унижался.