- Ни коней, ни земли не дают назад! - вломилась мачеха. - Иди голый в свет! Василь, брат мой, записался, дак кается не перекается! А вернуться назад нет дороги...
- Ето и я слыхал, тем часом, от глинищанских... - подтвердил, сдирая кожуру с вареной картошки, дед Денис.
- А олешницкие и тумановские держатся! Держатся - и не бедуют!
- Кто не бедует, а кто и бедует, о своем добром горюет!
А только - если кто вскочил в прорубь, так обязательно и нам? У олешницких своя, а у нас своя голова!
- Ето правильно! - бросил дед Денис, перекидывая с руки на руку картошину, обжигавшую пальцы.
- Я думаю, как соберутся еще на сходку, так и резать надо: не хочем! Не пойдем! - Лицо Ганниной мачехи было решительным, непоколебимым. - Хоть пять, хоть десять раз собирать будут! Все одно резать надо: не хочем! Не желаем!
- Не хочем! Так и сказать надо! - загалдели бабы. - Нечего тут. Не хочем и не хочем! И всё!..
Зайчиха и Даметиха молчали, таили свое, особое. Но их не замечали, остальные женщины были полны решимости, от которой снова стало легко, ясно на душе. Тревожиться будто не было причины, все просто: не хочем! Не пойдем!
И всё!.. Стали толковать весело, без запальчивости-о разных домашних мелочах.
5
Почти в то же время у другого костра, невдалеке, собралось несколько мужчин. И группка была случайная, и случайный огонь, разведенный матерью Алеши Губатого. Ужин уже окончился, мать пошла к возу укладываться на ночь; собиралась спать и Алешина сестра Арина, что отскребала пригорелый кулеш от чугунка, и сам Алеша, который что-то сонно бормотал, словно в лад гармошке. Звонкий Хонин голос моментально разбудил Алешу и его отца, что во сне сосал свою извечную трубку. За Хоней очень скоро прибились подвижной Зайчик, угрюмый Митя-лесник, тихий Чернушка, грустный, чем-то опечаленный. Уже Зайчик и Хоня начали гадать, зачем это позвали в сельсовет Миканора, когда из темноты за костром вырос Василь, в белой холщовой рубахе, с распахнутым воротом, с уздечкой в руках. В свете костра четко вырисовывалась сильная мужская шея, загрубелое, обветренное лицо, голова, на которой непослушно косматились жесткие волосы. За эти годы волосы его заметно потемнели, но, как и прежде, пшенично желтели на висках, надо лбом, уже выгоревшие на летнем солнце.