— А отчего бог не оживит бабушку? — вдруг сказал Сережа. — Если захотеть, всё обязательно сбудется.

— Глупости, — сказала Ира. Она была самой старшей из нас и поэтому думала, что имеет право запрещать нам фантазировать, — ничего не будет. Нет бога — так в «физике» написано.

«Ну, написано, наверное, — подумал я, — это ничего не значит», — и попросил бога оживить дедушку.

Потом гроб закопали, и я не мог понять, зачем мы живем, если всё равно умирать. В автобусе я подумал, что мама тоже умрет, и мне стало одиноко, хотя я сидел у нее на коленях. Тогда я ощутил сильную боль. Думаю, все через нее когда-то прошли, а потом забыли.

И вот теперь я шел с дядей и чувствовал боль, похожую на ту. Она выедала изнутри по чуть-чуть мою душу. Забор, дорога, небо, пропитанные ей, завладевали мной. И, самое страшное, никто не мог избавить меня от нее: ни дядя, ни отец, ни мать.

— Ну вот и пришли, я же говорил, что вдвоем дорога вдвое короче, — сказал дядя, указывая сумкой на центральные ворота кладбища.

Где-то в глубине, среди старых, ржавых оград, новых свежевыкрашенных могил, была могила моего прадеда. В земле, на которой я стоял, лежали останки людей. Смерть умирила и уравняла их всех. Кто раньше спорил за кусок хлеба или женщину, кто жил ради Бога или денег, лежали теперь как мертвые, в земле. Им не нужно ничего, и только я и дядя ходили, пока живые, над ними, смутно задумываясь о том, что когда-нибудь…

— Скоро вербы распустятся, — сказал дядя. Он грабил, а я выдергивал сорняки и колючки. Это давалось мне с трудом. Иголки протыкали тряпку, которой я обмотал руку, кололи и жгли. Я вытаскивал траву тремя пальцами, чуть заметно сжимая ее, но даже так руке было больно.

Дядя, наконец, разозлился на меня и кинул грабли в сторону со словами: «На, грабь». Он взял у меня тряпку, обмотал ею руку и быстро и резко стал выдергивать траву. Дядя брал в пучок много травы, работал всей ладонью, не останавливаясь ни на полсекунды. Наверное, поэтому он не чувствовал боль — или он просто привык не обращать на нее внимания.