— А сколько для счастья нужно? — спросил я.

— Тыщ десять в месяц — и хорошо.

«Так мало», — подумал я и представил, как бы я нашел кошелек с деньгами или лучше чемодан, и мы бы с дядей пошли в магазин.

Я сидел на скамейке и глядел на дядю. Голова слегка гудела, в ней бегали мысли, приятные, новые. Ветер бил в спину и казалось, что он продувает голову — такие страшные, тоскливые и в то же время завораживающие, манящие были эти мысли.

«Почему мы сидим здесь вдвоем, окруженные могилами, трупами, городом и небом? Мы загнаны в эту никому не нужную точку вселенной со своими философиями и переживаниями, потерями и неудачами. Мы, наверное, оттуда сверху кажемся жалкими и мелкими. Ужасно. Но вот я сижу здесь, ем сало, пью газировку. И мне приятно сидеть здесь, есть, пить, разговаривать с дядей, смотреть глубоко в небо, на траву или вот хоть на дядин ботинок. Приятно здесь. И дядя мой хороший, он просто не всё понимает…»

«Что, — думал я, — наша жизнь? Это сходить в магазин и поесть? Неужели мы тут сидим, и дядя не чувствует, как хорошо тут? Не в смысле того, что мы на кладбище. А в том смысле, что тут нет магазина. Еда, правда, есть, но она какая-то не такая, не с той функцией».

Дядя встал и сказал:

— Ну что, пора.

Я вышел за ограду. Дядя взял сумку с остатками еды и краски и стал прощаться.

— Ну, до свидания, отец! — сказал он. — Вот, внук пришел со мной, племянник мой, — он поцеловал фотографию, поправил цветок на памятнике и вышел вон.

Его небритое лицо было теплым и спокойным.

— Ну, выполнили долг — и хорошо, — сказал дядя, — и ты не забывай меня, приходи на могилу. Как мы заботимся о них, так и о нас будут заботиться.

— А мой отец говорит, что я к нему даже на могилу не приду, а мне обидно.