– И что? Ну, буду я антисемитом. Вам-то что? – искренне недоумевал я.
– Мы соседи, и ты наведешь погромщиков. Ты-то точно знаешь, что мы евреи. Максим, я тебя не осуждаю, это жизнь, это эволюция духа, ты не сможешь противостоять природе.
– Дядя Яша, ну почему сразу антисемитом? Может, я стану расистом?
– Максим, я сам не люблю негров и кавказцев. Расизм – это другое. Совершенно другое чувство. Ты станешь антисемитом. И наведешь на нашу квартиру погромщиков.
– Ну, какие могут быть погромы!
– Максим, в стране бардак, а там где бардак, обязательно бывают погромы. Все эти «гласности», «перестройки», «Память» и Солженицын – всё к погромам, ты еще вспомнишь мои слова.
Я вздыхал и больше не спорил. Тем более что страна, чуть ли не во время нашего разговора, действительно развалилась. А в девяносто третьем, прямо перед моим шестнадцатым днем рождения, не дожидаясь страшного, он уехал. Как сам говорил, ради детей, тети Стефы и чистой совести погромщиков. Вернулся он в прошлом году. Зашел к нам. Один. Тетя Стефа умерла во время какого-то теракта – у неё не выдержало сердце. Дети как-то устроились, только младшая стала проституткой, хотя, может, это и к лучшему, говорил дядя Яша, все-таки не кибуце. Зачем вернулся, долго не отвечал. Только уже под самый конец сказал: – Максим, я теперь понимаю твой антисемитизм. Я теперь тоже антисемит.
И вот теперь нам надо его похоронить. Антисемит хоронит антисемита. Братство. Не знаю, о чем он думал, когда тихо умирал в Еврейской больнице, на Мясоедовской улице. Вряд ли вспоминал обо мне и всей нашей семейке сомнительных патриотов. Наверное, думал о детях. И правильно. Они у него хорошие. Очень хорошие дети. А как они рыдали в трубку и жаловались на жизнь, которая не позволяет им бросить все и примчаться на похороны. Даже обещали прислать позже четыреста долларов. Разговаривали мы с ними из квартиры дяди Яши, справедливо рассудив, что платить за международный звонок не совсем правильно в нынешней ситуации.