"…женщина. "Как же ты Иуда, если ты грек и язычник?" Я не знал что сказать, проклятое имя прилепилось ко мне и не отпускало даже в моменты просветления. Назарянин был мягок и ласков со мной, но когда я просил его вылечить меня, смотрел с тоской и жалостью и тихо шептал: "Не в силах". Черноглазый Иоанн был ревнив, шептал Назарянину на ухо и обнимал его плечи. А бородатый мне не верил. Ни в чем. Он подозревал, что я вовсе не Иуда, совсем не из Кериота, и уж точно не грек. Я и действительно был не грек. На второй день я довольно сносно стал понимать по-арамейски, а греческий использовал только тогда, когда говорил с Назарянином. Иоанну это не нравилось, и ночью он пришел ко мне, принеся светильник и вино. Я спал на улице, подостлав одежды, - у меня случались приступы, и я не хотел будить остальных. Иоанн сел рядом и провел тонкой рукою по моим волосам, удивительные глаза его были насмешливы, и хмель черным золотом плескался в них. Неожиданно он приблизил ко мне лицо свое, в момент ставшее недобрым, и жарко спросил: "Любишь его? Отвечай!" Я замер, сердце упало, а из глубины поднялась нестерпимая волна и стиснула горло. "Тебя люблю!" - выдохнул я через силу, сжимая его ладонь. Иоанн засмеялся и отпрянул, вырывая руку. "Грек, - сказал он, грозя пальцем. - Даром, что ты Иуда, все одно - грек, и порядка не чтишь". Я попытался подняться, но Иоанн шутя толкнул меня, и я упал, а он склонился и заглянул мне в глаза: "Я видел - пергаменты у тебя. Диковинные. И не говори больше с ним по-гречески". Я кивнул, пытаясь погасить дрожь, что вызывали в моем теле его…"