"…взявшись за руки. А Назарянин гладил ее плечо и что-то шептал. Неожиданно он выпрямился и сделал знак всем, чтобы расступились. "Встань, девочка", - сказал он. Далее я, наверное, был в бреду, потому что помню лишь ошеломленные нежданным счастьем исплаканные глаза невысокой закутанной женщины, белые, истонченные болезнью руки девочки, и уже где-то на краю сознания проплыло лицо Иоанна - торжествующее, упоенное, высокомерное.

 Еще были уставшие плечи Назарянина, которые твердо обнимал Иоанн, была бессильная улыбка и тревожный его, измученный взгляд. Все остальное стерлось и куда-то пропало, и далее была только ночь с длинными и тяжелыми приступами и неизбывная, неподвижная мысль: отчего Назарянин не вылечит меня? Отчего не заберет от меня Иоанна - мою болезнь и мою совесть, - его голос, потерянный так давно, убивает меня больше, чем непонятная лихорадка, овладевшая мною в дождливом сером городе за тысячи лет отсюда… "Иуда, ты люби меня, мне много нужно - твоей любви…" Зачем это все? Зачем это имя? Что я им сделал? Они хлынули со всех сторон - эти воспоминания и эта боль, которую я когда-то записал на магнитофонную ленту и слушал в дожди… Тоска!.. Из дома вышел Назарянин и сел рядом, кутаясь в какое-то покрывало. "Не плачь" - сказал он - "Сейчас все пройдет" И я перестал плакать, потому что все прошло. Было пусто и холодно, а синее холодное небо висело высоко и неподвижно, и край его едва…"

 "…объяснить ему, какое это странное и потерянное состояние, когда вечер, и идешь, стараясь не ступать на лужи, а звезд не видно, и только черные сквернословящие тени прохожих существуют в этом мире кроме тебя.