— Так, здесь тебе не ресторан, и все, о чем я спрашиваю, — что привело тебя именно сюда?

— Окно было открыто, — вздохнула птица и через мгновение добавила. — Я убегаю, бегу. Я летаю, но я и бегу.

— От кого? — с интересом спросила Эди.

— Антисемиты.

— Антисемиты? — воскликнули все трое в один голос.

— От них.

— И какие же антисемиты мешают жить птицам? — спросила Эди.

— Разные, — сказала птица, — включая орлов, грифов и ястребов. Да и вороны могут при случае глаза повыклевать.

— А ты не ворона?

— Я еврейская птица.

Коэн от души расхохотался:

— И что ты под этим подразумеваешь?

Птица вдруг забормотала. Она молилась без Книги и талита, но со страстью. Эди склонила голову, Коэн — нет. Мори же раскачивался в такт молитве, посматривая вверх одним широко открытым глазом.

— Без кипы, без филактерий? — заметил Коэн, когда птица замолчала.

— Я старый радикал. Пожалуйста, не могли вы дать мне кусочек селедки с маленькой корочкой хлеба?

Эди встала из-за стола.

— Ты чего? — спросил Коэн.

— Помою тарелки.

Коэн повернулся к птице:

— Может, представишься, если не возражаешь?

— Зовите меня Шварц.

— Он вполне мог быть раньше старым евреем, которого потом превратили в птицу, — сказала Эди, передвигая тарелку.

— Да? — Гарри раскурил сигару и снова повернулся к птице.

— Кто знает? — ответил Шварц. — Разве Б-г говорит нам все?

— А какую ты хочешь селедку? — возбужденный, Мори вскочил ногами на стул.

— Сядь, Мори, или ты упадешь, — приказал Коэн.

— Если у вас нет свежей селедки — матиас, я могу съесть и смальц.

— У нас только маринованная с луком — в банке, — сказала Эди.