— Если бы вы открыли для меня банку, я съел бы и маринованную. А еще, если не возражаете, кусочек ржаного хлеба — «шпиц»?

Эди подумала, что хлеб у них тоже есть.

— Корми его на балконе, — сказал Коэн Эди, а затем птице: — А потом чтобы духу твоего тут не было.

Шварц прикрыл сначала один, затем второй глаз:

— Я устал, и дорога была неблизкой.

— А куда ты держишь путь, на юг или на север?

Шварц пожал плечами, чуть приподняв крылья.

— Ты не знаешь, куда летишь?

— Туда, где еще есть милосердие.

— Пап, пусть он останется, — попросил Мори. — Он же всего-навсего птица.

— Ладно, пусть остается до утра. Но не дольше.

Утром Коэн велел птице убираться, но Мори плакал, и Шварца пока оставили.

— С ним никаких проблем, — говорила Эди Коэну, — да и ест он очень мало.

— Ну, ладно. Но все равно я его видеть не могу. И предупреждаю, что не намерен долго терпеть его здесь.

— Что тебе сделала бедная птица?

— "Бедная птица", как же! Не будь дурой. Хитрый ублюдок, вот он кто. Он думает, что он еврей.

— Г-споди, какая разница что он думает?

— "Еврейская птица", наглость какая! Один неверный шаг — и он потопает отсюда на своих барабанных палочках.

По требованию Коэна Шварц должен был жить на балконе. Он и жил там в новой деревянной клетке, которую купила ему Эди.

— Тысяча благодарностей, — говорил ей Шварц, — хотя я бы, конечно, хотел когда-нибудь иметь человеческую крышу над головой. Вы ведь знаете, каково это в моем возрасте. Я люблю тепло, окна, кухонные запахи. Мне бы хотелось время от времени просматривать "Jewish Morning Journal". А еще хорошо бы иметь иногда капельку шнапса, который, благодаря Б-гу, так полезен моему здоровью. Но, конечно, вы столько даете мне, что не заслужили жалоб.

Однако же, когда Коэн принес домой птичий корм, состоящий из сушенных зерен, Шварц отказался есть его.