Он стоял под притолокой, и по контрасту с его мощной фигурой, полуосвещенной солнцем, полузакрытой тенью, еще резче бросалось в глаза, каким мрачным был дом изнутри. Краснощекое лицо сержанта было повернуто в пол-оборота - одной стороной к свету, - а позади него, простирая ветви в небо, шумел воздушной листвой ясень. За ясенем сбегали вниз зеленые поля, прорезанные там и сям грядами красновато-бурых камней, а дальше, до самого горизонта, простиралось залитое солнцем, почти прозрачное море. Лицо у сержанта было круглое, свежее, а лицо старика, появившегося из кухонных потемок, - выдубленное ветром и зноем; его черты, заострившиеся от долгой борьбы с годами и стихиями, казались словно высеченными на поверхности скалы.

- А вы, ей-богу, все молодеете, Ден, - сказал сержант.

- Держусь, сержант, держусь, - согласился старик, давая понять тоном, что готов принять комплимент, но, как человек воспитанный, понимает: комплимент есть комплимент. - И ни на что не жалуюсь!

- И правильно делаете: все равно никто вашим жалобам не поверит. И пес вроде бы нисколько не постарел.

Пес глухо огрызнулся, словно намекая, что не забудет сержанту столь неучтивого напоминания о его возрасте; он всегда огрызался, когда о нем говорили, убежденный, что ничего, кроме гадостей, люди сказать о нем неспособны.

- А вы как, сержант?

- Ну, я как и все. Ни шатко, ни валко. У каждого свои печали и радости.

- А жена ваша? Детки?

- Ничего, слава богу, ничего. Вот бросили меня на месяц одного, уехали всей оравой к теще - в Клэр.

- В Клэр, говорите?

- В Клэр. Так что я тут без них жил, не тужил.

Старик оглядел свою кухню, прошел в спаленку и, вернувшись с ветхой рубахой в руках, торжественно отер сиденье и спинку ближайшего к очагу самодельного стула.

- Присаживайтесь, сержант. Устали, верно, шагаючи. Дорога сюда длинная, разбитая. Вы как добирались?