Б у л ы ч о в (щупая правый бок, подошёл к дивану, ворчит). Боров. Нажрался тела-крови Христовой... Глафира!.. Эй...

В а р в а р а. Вы что?

Б у л ы ч о в. Ничего. Глафиру звал. Эк ты вырядилась! Куда это?

В а р в а р а. На спектакль для выздоравливающих...

Б у л ы ч о в. И стёклышки на носу? Врёшь, что глаза требуют, для моды носишь...

В а р в а р а. Папаша, вы бы поговорили с Александрой, она ведёт себя отчаянно, становится совершенно невыносимой.

Б у л ы ч о в. Все вы - хороши! Иди! (Бормочет.) Невыносимы. Вот я... выздоровлю, я вас... вынесу!

Г л а ф и р а. Звали?

Б у л ы ч о в. Звал. Эх, Глаха, до чего ты хороша! Здоровая! Калёная! А Варвара у меня - выдра!

Г л а ф и р а (заглядывая на лестницу). Её счастье. Будь она красивой, вы бы и её на постелю себе втащили.

Б у л ы ч о в. Дочь-то? Опомнись, дура! Что говоришь?

Г л а ф и р а. Я знаю - что! Шуру-то тискаете, как чужую... как солдат!

Б у л ы ч о в (изумлён). Да ты, Глафира, рехнулась! Ты что: к дочери ревнуешь? Ты о Шурке не смей эдак думать. Как солдат... Как чужую! А ты бывала у солдат в руках? Ну?

Г л а ф и р а. Не к месту... не ко времени разговоры эти. Зачем звали?

Б у л ы ч о в. Д о н а та пошли. Стой! Дай-ко руку. Любишь всё-таки? И хворого?

Г л а ф и р а (припадая к нему). Горе ты моё... Да - не хворай ты! Не хворай... (Оторвалась, убежала.)

(Булычов хмуро улыбается, облизывает губы. Качает головой. Лёг.)

Д о н а т. Доброго здоровья, Егор Васильевич!

Б у л ы ч о в. Спасибо. С чем прибыл?

Д о н а т. С хорошим: медведя обложили.

Б у л ы ч о в (вздохнув). Ну, это... для зависти, а не для радости. Мне теперь медведь - не забава. Лес-то рубят?

Д о н а т. Помаленьку. Людей нет.

(Входит Ксения. Нарядная, руки в кольцах.)

Б у л ы ч о в. Ты что?

К с е н и я. Ничего. Ты бы, Егорий, не соблазнялся медведем-то, куда уж тебе охотиться.