Пока она была в сортире, я сидел в салоне у ее родителей как последняя жопа и пялился от нечего делать на тысячи фарфоровых статуэток. Неизвестно почему польские евреи вообразили себя английской аристократией и поэтому коллекционируют эти уродливые фарфоровые сувениры. Они всегда стоят в стеклянных шкафах на самом видном месте.

Веришь, я просидел, глядя на этих фарфоровых уродцев, битых полчаса, а она все блевала, а ее мамаша бегала со стаканом воды и причитала: «Ой-вэй, ой-вэй,

Через полчаса, когда тель-авивская канализация почти засорилась от ее дурацкой блевотины, она вошла в гостиную и села напротив меня. Глазки были чертовски красные, а сама бледная. Я был готов к тому, что она отвергнет наше щедрое предложение, но она сдавленным голосом сказала: «Аврум, я готова. Когда мы начнем репетировать?». Как только она это сказала, я понял, что это серьезная девочка и ее ждет большое будущее в музыке, на эстраде и в шоу-бизнесе.

На следующий день я поехал на встречу с Эялем Тахкемони в кибуц Кфар

Он сразу начал плакать, как девочка-глупс. Веришь, после случая с товарищем Тощим я уже привык к людям, которые при виде меня начинают плакать, будто я — Стена плача. Но он был жирным и отвратительным, и я не захотел брать его на руки. Я только сказал ему: «Не говори ничего, просто кивни головой в знак согласия». Он кивнул, и я тут же понял, что он и вправду готов. Оставил его плакать и вернулся обратно в Тель-Авив.

9

Дани

Скоро я понял, что, влюбившись, превратился в настоящую развалину. Утонул в бесконечном море тоски. Душа кровоточила, я слышал эхо ее стонов, разбивающихся о внутренний волнорез. Иногда это напоминало нарастающий плач, как в партии кларнета в Гершвинском «Американце в Париже». Помните это знаменитое глиссандо? Я страшно тосковал по ней, по моей безымянной немецкой загадке. Я хотел, чтобы она вернулась и вечно была со мной.