Венера, смеясь, подставила ей стул рядом с ложем, и Елена сказала: „Лучше бы ты пал в бою“. Но Парис отвечал: „Нам тоже помогают бессмертные боги. Иди ко мне. Моя любовь к тебе горяча, как солнце в тот день, когда я захватил корабль, везший тебя из Спарты, и глубока, как море вокруг того скалистого острова посреди вод, где я впервые познал тебя. Иди ко мне“. И они возлегли рядом на роскошном ложе, в то время как под стенами Трои Менелай метался, словно разъяренный зверь, в поисках Париса и нигде не мог его найти. Ни один грек и ни один троянец не стал бы прятать Париса, потому что его ненавидели хуже чумы, и, пока он, ни о чем не задумываясь, возлежал с Еленой, царь Агамемнон объявил Менелая победителем, а Прекрасную Елену его законной добычей».

— Вот это да! — сказала принцесса Елена. — Здорово его надули! Ты только представь себе, как Менелай злобствует и бесится, и все хлопают его по плечу и поздравляют, и Агамемнон торжественно объявляет его победителем, а Елена все это время забавляется с Парисом. Вот смеху-то!

— Этот эпизод совсем не соответствует представлениям греков о том, как должен поступать герой, — заметил Марсий. — Поэтому великий Лонгин

— Ах, великий Лонгин! — отозвалась Елена.

Этот несравненный мудрец был для нее наполовину комической фигурой, наполовину предметом восхищения, вторым действующим лицом ее мечтаний. Первым стал отец ее няни, сержант из саперов, погибший в схватке с пиктами, — ребенком она никогда не уставала слушать рассказы о его храбрости и подвигах. А когда она выросла и из детской перешла в классную комнату, Лонгин, как это ни странно, занял место рядом с ним. Марсий питал к философу более чем сыновнее почтение, и его имя упоминалось ежечасно, на каждом уроке На Лонгина — всезнающего, искушенного во всех науках, окруженного великолепием далекой Пальмиры — она перенесла легенды своего собственного народа, и он в ее представлении слился с теми жрецами в белых одеждах, с серпом и веточкой омелы в руках, полузабытые истории о которых все еще рассказывали шепотом слуги на своей половине. Эти две так непохожие друг на друга фигуры были парными божествами ее отрочества, по-домашнему близкими и немного смешноватыми, но в то же время глубоко чтимыми.