Констанций всегда отличался воздержанностью; в дни правления Божественного Галлиена он не раз был свидетелем того, как офицеры безудержным обжорством и разгулом губили свою карьеру. Но в этот вечер он выпил столько, что даже варварская музыка не особенно терзала его слух, и в хмельном полузабытьи словно бы парил в воздухе, разглядывая сверху самого себя и собственные способности, которые представлялись ему аккуратно разложенными у него перед глазами, как бриллианты на подносе ювелира, так что он мог видеть себя почти таким, каким был на самом деле. Констанций не питал страстной любви к своей особе — за последние два столетия многие, поддавшись этой всепожирающей страсти, пали ее жертвами и теперь разделяли общество богов; нет, он был не из их числа. Констанций прекрасно сознавал, что далек от совершенства. Его талантов хватало лишь на самое нужное, не более того, — неплохой набор, не уникальный, но достаточный, вполне достаточный. Ведь и нужно ему было не так уж много — не сегодня, не завтра, но вскоре, еще до того, как он окажется слишком стар, чтобы должным образом этим воспользоваться, стать властелином мира.

— Теперь они поют про бичевание Боадикки

Содержание монотонного речитатива было известно Елене вряд ли хуже, чем ее отцу, поэтому она перестала следить за перечислением убийств и кровопролитий и погрузилась в грезы, которым предавалась с самого детства. Наверное, у каждой из десяти дам тоже был свой тайный способ коротать время — так неподвижно сидели они на своих десяти жестких креслах. Елена в такие минуты воображала себя лошадью — этой игрой она увлекалась с тех пор, как стала обладательницей первого собственного пони.