По сравнению с другими мужиками он был тихий. Свою норму знал, кровь никому не пил, с мордобоем к окружающим не приставал. Если не считать детства и драк в селе на дискотеке, он вообще не дрался. Когда Алка сбежала со своим лабухом на север, соседки быстро вывели истину из подвала — уж больно тихий Жень Женич, вот и жинку свою распустил. А проучил бы разик, как полагается, никуда бы она и не делась.

Алла пела в единственном в городе ресторане «Золотой колос». Приходила домой поздно, обычно подвыпившая, приносила в пластиковой фляжке кирнуть, а в кастрюле поесть. Так и жили, растили дочь Галю, всё было не хуже, чем у людей.

Когда Алке стукнул сороковник, она начала пить серьёзно, а потом, в феврале, уехала с руководителем ансамбля Борисом Исааковичем в Норильск, петь в тамошнем заведении.

Жень Женич выслушал сочувственные стенания соседок, но в глубине души думал, что так будет лучше, а то баба совсем не знала, как ей дальше быть. Галя тогда как раз заканчивала школу, несколько месяцев они пожили вдвоём, а потом и она уехала в ближайший областной центр поступать в институт. Там от Ал-киной мамы осталась однокомнатная квартира, и Галя с детства знала, что она достанется ей. Выбор был только в одном — куда поступать: в педагогический или в текстильной промышленности. Других вариантов не было. Поступила в пед.

От жены остался старый плакат с молодой Аллой Пугачёвой, похожей по причёске на льва Чандра из мультика про Чебурашку, а от дочери — полка с книгами: Карлссон, Пеппи Длинный Чулок и её любимые Муми-Тролли. Раньше Жень Женич всегда читал Гальке перед сном, и она обычно требовала что-нибудь про этих смешных чудиков, которые так странно говорили: Ты-сла-Что-сла-сказал-сла. Она тогда так заразительно смеялась, хотелось обнять эти гладенькие ручонки и замереть от окончательного счастья.

Раз в неделю, по воскресеньям, Галя звонила и говорила, что в порядке. Домой не ездила. Подружки поспрашивали-поспрашивали, как там Галя, и перестали. Жень Женич приходил с работы, варил пельмени или вареники и выходил во двор, к мужикам. Чаще играли в домино, реже — в шахматы. Он сидел, что называется, до последнего клиента, и с точки зрения соседей был счастливым человеком — никто его не звал посреди партии дурным голосом из форточки домой.