От возмущения священник не находил слов. Немного погодя он спросил:
- Когда случилась с вами эта беда?
- Да вот уж месяц будет, батюшка, да, ровнехонько месяц. Как раз в середине марта.
- С кем же?
Она назвала имя соблазнителя.
- Мерзавец? - проворчал аббат, затем осведомился: - И сколько же раз за этот месяц вы... ну, сами знаете, что?
- Одиннадцать раз, батюшка.
- Одиннадцать!
Число показалось ему чудовищным. Словно проклиная блудницу, он воздел руки и уже открыл рот, готовясь заклеймить порок, как вдруг часы пробили три четверти, и под церковными сводами гулко отдались три удара, какие издают обыкновенно деревенские часы, три тягучих дребезжащих удара, как бы исходящих от надтреснутого чугунного котла. Бой часов напомнил кюре о действительности, и он быстро проговорил, торопясь кончить дело:
- Вы хотя бы раскаиваетесь? Женщина воскликнула:
- Известно, раскаиваюсь! Как же не раскаиваюсь! Обрюхатил ведь меня стервец-то этот!
- Так вот, ступайте домой, - продолжал аббат, сделав вид, будто не слышал последних слов, - четыре раза прочитайте "Отче наш" и четыре раза "Пресвятая дево", а завтра приходите причащаться. Скорее, скорее, дочь моя, поспешим.
Он подобрал свою треугольную шляпу, положенную им на пол подле стула. Грешница поднялась на ноги. Но в эту минуту в ярко освещенном дверном проеме, сквозь который видна была залитая солнцем деревенская площадь, возник женский силуэт. Это была белокурая, неизменно веселая Жанна, супруга счастливчика Марешаля, такая дородная толстуха, что при каждом шаге груди ее под просторной кофтой колыхались, как тяжелые грозди спелого винограда. Аббат вскричал:
- Нет, нет, хватит с меня!
Но Жанна невозмутимо продолжала свой путь. Ей тоже хотелось исповедаться и причаститься на страстную пятницу, и она с насмешливым удивлением спросила, уж не собирается ли сам кюре отвратить прихожанок от исполнения их священного долга.