Сжав губы, кипя от тихого бешенства, он дважды повернул тяжеленный ключ уже в противоположную сторону. Крестьянка вслед за ним переступила порог церкви. Приблизившись к главному алтарю, скромно украшенному букетами искусственных цветов из коленкора под стеклянными часовыми колпаками, священник поставил перед ним соломенный стул, подхваченный в спешке, на ходу, пока он торопливо пробирался между рядами кресел в приделе, уселся на него и приказал:

- Станьте на колени! Клодина повиновалась.

- Осените себя крестным знамением и читайте "Исповедуюсь".

Будто язык ее сорвался с привязи, Клодина начала отбарабанивать молитву, как прилежная ученица затверженный урок. Слова безостановочно слетали с ее губ.

Священнику пришлось вмешаться:

- Ну, хорошо, довольно, исповедуйтесь в ваших грехах.

Женщина молчала.

- Дочь моя, прошу вас поторопиться, - нетерпеливо сказал кюре, - у меня совсем не остается времени. Надеюсь, вы никого не убили, не ограбили? Может быть, лгали? Предавались чревоугодию? Пренебрегали молитвой или оскверняли язык нечестивыми речами? Так ступайте с миром и не грешите более. Отпускаю вам грехи ваши во имя отца, и сына, и святаго духа.

Он уже вставал со стула, когда кающаяся, не поднимаясь с колен, тихо проговорила:

- Я еще того похуже натворила, батюшка.

- Вот как? Говорите же, я слушаю вас!

- Я, батюшка, это... ну... - лепетала Клодина, опуская голову, - я... я... я с парнем спуталась...

- О проклятье! - простонал священник. - Что я слышу, дочь моя!

Руки у него так и опустились. Он был до такой степени поражен, что невольно нарушил тайну исповеди:

- Вы тоже!.. И вы тоже!.. Этого только не хватало! Всего-то и были на всю округу две порядочные женщины, Жанна Марешалиха да вы...