Сидит и дышит, равномерно приподнимая высокую грудь, синие глаза скошены на татарина, он посматривает на нее и курит маленькую трубочку. Ласково плещется река, звенят невидимые жаворонки. На дворе непрерывно гудит басовитый голос сестры Устина, надрывается его тонкий голосок. Среди грязной дороги, на сухом сером островке, сидит собака и, вывесив язык, смотрит, как в зеркало, в лужу. Жарко ей на солнце, а уйти, видимо, лень. Исступленно свистят скворцы, где-то далеко за селом щелкает плеть пастуха, а в селе тонко плачет ребенок. Легко, точно детскую коляску, Ясан выкатил со двора телегу на железном ходу, накрыл ее досками, разостлал на доски рядно и, подняв оглобли, пристраивает к ним весы. Юноша тихонько говорит ему что-то.

- Йок,- мрачно ответил Ясан.

- По-ихнему - ёк, а по-нашему - нет,- просвещает меня соседка и спрашивает работника:

- Чего он?

- Не снай.

- А сказал - нет?

- Ты сам снайт.

- Чего такое? - вдруг, точно с крыши соскочил Устин.

- Нисява.

- Тыщу лет живете, а говорить по-человечьи не можете... Марья, что ж ты сидишь, побойся бога!

- Ну, а што?

- Дак - сахар же надо колоть!

- Наколола уже.

- Наколола, наколола...

Передразнил и убежал, чмокая подошвами по сырой земле. Женщина, усмехнувшись, толкнула меня локтем.

- Ревнущий!

- Ну?

- Бяда!

И, вздохнув, говорит:

- Совсем окаянный. Полугода не минуло, как сына схоронил, а уж говорит мне: хошь, говорит, жить у меня, дак ты и спи со мной, а нет - уходи... Вон какой!

- Лакомый. Ну, а вы?

- Чего?

- Не ушли?

- Куда?

- К родным?

- Сирота я.

- На работу!

- Из богатого-то дома? Ишь ты...

- Коли не стыдно, так - ладно!

- А чего еще? Иде ж стыд? Тут - скрозь они, снохари. Особо у казаков. У них жалнерки эти - все под свекром.

Молодой татарин идет на паром, женщина беспокойно двигается, толкая меня, хрупко шумит ситец. От ее волос крепко пахнет гнилым жиром,- это, должно быть, помада.