Гул самолета затих. Пролетел, так и не разглядела чей. Может быть, и в самом деле — немецкий? Неудивительно. Фронт с каждым днем ближе. По радио не говорят, где он. Изо дня в день в сводках Совинформбюро повторяется одно: «Наши войска вели упорные бои с противником на всем фронте». Но возле каких городов? Ходит слух, что немцы уже подступили к самому Курску. А от него до Рогозцев не больше сотни километров. «Неужели немцы смогут прийти сюда, к нам? — эта мысль не дает покоя Саше. — Нет, их остановят. Обязательно! Должны остановить». Невозможно представить, что фашисты здесь, на этих полях, что они сминают своими машинами этот несжатый хлеб. Нет, немыслимо представить, как фашисты врываются в Рогозцы, вваливаются в дом, стаскивают с постели беспомощного отца, а мама... — Саша даже зажмурилась: «Нет, нет, такое невозможно!»

Где ей было знать, что через несколько месяцев многое из того, что казалось ей только страшным сном, станет явью, что уже к той поре, когда совсем оголятся деревья, пожухнет, посереет под затяжными дождями трава и над убранными полями будут плыть серые тучи, беда подступит уже к ее дому — фронт станет совсем близким к Рогозцам.

Нашими оставлен Курск... Оставлены Щигры. Немцы в Черемисиново. От него до Рогозцев меньше полсотни километров. В Черемисиново — родные, семья тети. Что сталось с ними, когда пришли немцы? В Рогозцах полно беженцев. Через село то и дело идут воинские части. Временами слышится протяжный гул. Это не гроза. Гроз поздней осенью не бывает. Это бьют пушки.

«Немцы в нашем районе!» Со стиснутым от боли сердцем смотрела Саша, как в один из ненастных дней под проливным дождем мимо их дома шло стадо коров, перегоняемых куда-то в тыл, а вслед за стадом тянулись подводы, заваленные мешками и узлами, заполненные нахохлившимися ребятишками, а рядом с телегами, тяжело переступая по осенней грязи, брели женщины и старики — эвакуировались уже ближние села.