Началась эвакуация. Саша обязана уехать с райкомом. Но отец и мать пока что не хотят трогаться с места: может быть, еще не допустят немцев...

До свиданья, Рогозцы...

На выезде из села Саша оглянулась на его белые хаты, хмурые под крышами, присыпанными молодым снежком. Родной дом... Неужели сюда войдут враги? Неужели на вешалке у входа, на той самой, с которой, одеваясь в дорогу, она час назад сняла свое пальтишко, будут висеть их мутно-зеленые шинели? А на кровати, на которой сейчас лежит больной отец, развалится какой-нибудь фашист и, дымя сигаретой, будет поплевывать на пол, который Саша и мать всегда так тщательно мели и мыли. А на стене между окон, где фотографии дорогих и близких людей, фашисты повесят портрет своего чубатого фюрера. Нет, это немыслимо!

Вместе с райкомом Саша перебралась в Старый Оскол, городок при узловой станции с тем же названием. В этом Маленьком городке, в мирное время тихом и немноголюдном, теперь было очень оживленно. Здесь обосновались разные областные организации, еще раньше эвакуированные сюда из Курска. Старый Оскол стал как бы временным областным центром. Вдобавок сюда же перебралось и руководство районов, занятых врагом, в том числе и Тимского. К этому времени обстановка сложилась так, что в райкоме комсомола осталась по существу одна Саша: остальные члены райкома были либо в армии, либо в партизанах. То же случилось и с комсомольскими активистами и с рядовыми комсомольцами. Очень многие из них ушли из родных мест с отступающими войсками. А с теми, кто остался в занятых врагом селах, теперь, когда шли бои, нелегко было связаться.

Словом, обстановка сложилась так, что Саше, как секретарю райкома комсомола, практически руководить было уже некем. Но не сидеть же без дела в такое время! «Может быть, теперь меня отпустят в армию?» — вернулась она к давней мысли.