- Приятно?

- Легче... просторнее стало в груди...

- Продолжать операцию?

- Я... не прочь...

- Что у вас есть ещё?

- Да... разное... вообще всё то, что имеется у людей...

- Гнев, например?

- О, да! Конечно... гнев, да... То есть, собственно говоря, не совсем это гнев... а, знаете... этакая нервозность... раздражение... очень беспокойное чувство!

- Убрать?

- Разумеется! Но только осторожнее, пожалуйста... У меня там всё немножко спутано... Вот, когда вы выдёргивали злобу, я почувствовал, как во мне шевельнулся стыд за неё...

- Это естественно, - сказал чёрт, - даже мне, при виде ваших чувств, стыдно за вас становится... очень уж вы неопрятно содержите сердце-то ваше...

- Что же, разве я виноват в этом? - возразил Иван Иванович. - Ведь сердце - не зубы: его щёткой с мелом не вычистишь...

- И в этом есть правда... Ну-с, так я оперирую?

- Я готов...

И третий раз чёрт коснулся своей рукою груди Ивана Ивановича.

Но когда он отдёрнул её - на руке у него оказалась целая груда какой-то легковесной и совершенно неопределённой мешанины. Она не имела никакой формы, пахла чем-то затхлым и была окрашена в два цвета: в тот зеленовато-серый, который свойствен недозрелым плодам, и в тот тёмно-бурый, который они принимают, когда загниют.

Чёрт держал эту студенеобразную, дрожащую массу в пригоршнях и с недоумением смотрел на неё, стараясь определить - что это такое?

- Н...ну, Иван Иванович, - смущённо говорил он, не глядя на своего пациента, - извлёк я из вас что-то... но что? Н-не знаю... Этакие сокровища скопили вы в сердце своём за тридцать-то лет жизни! Тут, я думаю, ни один химик ничего не разберёт... Но полагаю, что теперь, освободившись от всей этой... дряни, вы будете чисты, как ангел... Экий я ловкий ассенизатор, а? И не подозревал в себе такого искусства... Ну, что же теперь? Поздравляю вас, Иван Иванович, с очищением души... с достижением совершенства или как там? Надеюсь, теперь вы уже совершенно совершенны?