От стола учения мужчины вернулись на свои прежние места, читая нараспев. Униженный Блейлип (аналогия со школьным учителем, отобравшим любимую игрушку, была слишком явной) — он все еще не мог унять дрожь в паху — испытывал нечто вроде священного ужаса. То, что раввин потребовал предъявить содержимое карманов, было поразительной случайностью или он ясновидящий? Закончив маарив, все сразу же разошлись; по перекошенному лицу Йосла Блейлип понял, что это отступление от обычного порядка. Просто все бежали от него, как от дикого зверя. Он сам хотел бежать — прямиком на автостанцию, — но к нему подошел раввин.

— Эй, ты, — сказал он (ду, как если бы он обращался к животному, ребенку или Б-гу), — а теперь другой карман. Второй. Вот тот.

— Что?

— Выкладывай.

И Блейлип вытащил его. И вот точно так же, как сразу же было видно, что первый пистолет — ненастоящий, просто дешевая игрушка из блестящей пластмассы, так и тут сразу было видно, что это: страшный, уродливый, тяжелый, с поцарапанным спусковым крючком и дулом, припахивающим порохом. Темный, никакого блеска. Настоящий, не для игры. Йосл застонал, мотая головой.

— В моем доме! Стоял перед моей женой! Вот с этим! С двумя!

— С одним, — сказал раввин, — один игрушечный, а другой нет, так что опасен только один. Тот, который ненастоящий, то есть не может…

— Нужно вызвать полицию, ребе, — перебил Йосл.

— Из-за игрушки? Чтоб они посмеялись?

— Но второй! Этот!

— Он может? — спросил раввин у Блейлипа.

— Вы хотите сказать, заряжен ли он? Конечно.

— Вы слышали, что он сказал: заряжен, — вскрикнул Йосл, — он приехал из любопытства, ребе, он родственник жены. Я и представить не мог…

— Иди домой, Йосл, — сказал раввин, — иди домой, папочка.

— Ребе, он может выстрелить…