— Конечно, ты говорил всерьез. Ты думаешь, мы фанатики, простаки недоразвитые.

— Оставь человека в покое, — сказал Йосл тоном кассира, подсчитывающего дневную выручку, и Блейлип загрустил, потому что Йосл прошел через лагеря — почти все в этом городе, не считая парочки чудачек, вроде Тоби, либо сами побывали в концлагерях, либо были детьми лагерников. — Он чего-то ищет. Надеется найти. Не он первый, не он последний.

Правда этих слов — он-то думал, что его намерения надежно скрыты, — потрясла его. Проницательность лагерника была ему неприятна. Оскорбительна. Он рассчитывал на что-то вроде тумана, может быть, даже ностальгии по страданию. Его совершенно не вдохновили ни огромная банка с апельсиновым соком, ни системы отопления и канализации.

— Он мечтал о встрече со святыми, — сказал Йосл.

— Послушай, Джулз, — обратился он к Блейлипу, — я не святой, Тоби тоже не святая, мы не чудотворцы, и наш раввин не чудотворец.

— У вас есть раввин, — сказал Блейлип и вдруг почувствовал, что кровь прилила к лицу.

— Он не умеет летать. Мы приехали сюда изучать Тору. Идти своим путем, чтобы никто нам не мешал.

— Это все для мужчин, не для женщин. Для тебя, не для Тоби. Тоби была очень способной. Умела поставить задачу и решить ее…

— Не забывай, что она мать четырех сыновей, это тоже чего-то стоит, не одни университетские девицы строят этот мир, — сказал Йосл так миролюбиво, весело и рассудительно, что Блейлипу захотелось сбить его с ног — первая еврейская женщина — президент США в самом начале учебы спуталась с фанатиком и оказалась в плену его сомнительных представлений о благочестии, обрядовости и нелепых антипатий. Да и саму Тоби понять не так-то легко, она обожала тех, кто не идет протоптанной дорогой, даже находясь в русле традиции, тех, кто отклоняется. Блейлип кое-что читал о хасидах и полагал, что эти фактически христианизированы: у них все должно было идти через посредника.