Они вернулись в дом через черный ход. Блейлип верил в то, что сойтись с человеком можно быстро, и жаждал коротких отношений — близких-близких. Но Йосл держался отстраненно — просто экскурсовод, — и надежда Блейлипа увяла. Йосл провел его через спальни, и Блейлипу снова почудилось, что перед ним риэлтор, клерк, агент турбюро. В доме было несколько полок с книгами, разумеется, исключительно религиозными, но ни одной картины; радио и телевизора тоже не было. Чувствуя, что он делает что-то почти запретное, Блейлип привез с собой фотокарточку Тоби восьми- или девятилетней давности: Тоби на корточках на лужайке перед Бруклинским колледжем, в коротких курчавых волосах поблескивает заколка, на ногах гольфы и мокасины, чуть видны трусы, полупрозрачная блузка, немного смазанная порывом ветра, в руке книга, название отчетливо различимо — Политология.

Он показал снимок Йослу:

— Однокашница.

Йосл уставился в стену:

— Зачем мне изображение? Я и так вижу жену каждый день.

Тоби повертела карточку, улыбнулась, вернула.

— Другая жизнь.

Блейлип сказал:

— Помнишь, мы смеялись, что было бы большим прорывом: то, что женщина, или то, что еврейка, — а Йослу пояснил: — Она когда-то говорила, что станет первой женщиной-президентом.

— Другие времена, другие шутки, — сказала Тоби.

— А как тебе твоя нынешняя жизнь? Правда нравится?

— А почему ты все время спрашиваешь? Тебе-то самому нравится твоя жизнь?

Блейлипу нравилась его жизнь, очень нравилась. Он чувствовал себя полноправным членом общества. Сам не понимая, зачем он это говорит, он брякнул:

— Здесь не над чем смеяться, все как-то слишком серьезно.

— Ты сказал, что это местечко, — возразила она.

— Я не смеялся над вами.