За его спиной — Беляев. Когда вошел дежурный по отделению, Бойчук не видел, отвернулся, наверное, в этот момент к окну.

— Придется в Шумкове «Россию» остановить, — размышляет вслух Беляев, — больше, пожалуй, негде. По Ключам бы... нет, там уже опоздали.

— Ты о чем это, Владимир Николаевич?

Бойчук на минуту отрывается от дела, смотрит на дежурного по отделению с недоумением — зачем еще понадобилось останавливать скорый поезд? И так ведь опаздывает.

— Приказ из управления дороги: пропустить цистерны.

Беляев локтем уперся в лист графика, склонился к Бойчуку, почти касаясь его лица волосами, от которых исходит запах одеколона.

— А с этими что делать? — Бойчук острием карандаша тычет в номера транзитных грузовых и пассажирских поездов. — Вы же сами мне с Исаевым говорили...

— Говорили, говорили, — Беляев с неудовольствием обрывает диспетчера. — Мне вот тоже говорили. А теперь другое сказали... Словом, так, Евгений Алексеевич: уточни, где у тебя сейчас «Россия», и тормозни ее в Шумкове. Цистерны, три состава с Прикамского отделения, пропусти. Причем постарайся организовать скоростной пропуск.

Беляев, глянув на часы Бойчука, которые лежали на столе, ушел.

«Вот, час от часу не легче. И так толкотня на участке. Теперь еще лучше придумали...»

Бойчук переключил тумблер на селекторе, вызвал:

— Ключи!.. Ключи!..

— Слушаю, Евгений Алексеевич, — тут же отозвался девичий голосок.

— Валюш, где-то в ваших краях «Россия»...

— Она на подходе, Евгений Алексеевич, Верхнюю уже проследовала.

— Да, это я знаю... В общем, сразу вызови меня, как только «двойка» на станцию войдет.

— Хорошо.

«Василек, василек, мой любимый цветок...» — почему-то ввинчивается в мозг настырный мотив детской песенки. Прыгают в ушах, колются дребезжащие звуки — дочка в их однокомнатной квартире с упорством осваивала пианино. «Василек, василек...»