— Некогда мне, Бойчук, понимаешь? — Исаев потряс трубкой, голос его стал плачущим:— Меня люди ждут, понимаешь?! Не позволяет здоровье — профессию смени, в колхоз поезжай, на свежий воздух...
Выпрямился под взглядом Бойчука, натянуто улыбнулся:
— Я пошутил, конечно. Должен понимать, что...
— Не надо так шутить, Федор Николаевич! — голос диспетчера дрожал, лицо его — сухое, скуластое, с иссиня-черными глазами под высоким и красивым лбом — побледнело. — Я столько лет отдал транспорту!
— Я пошутил, извините!
Исаев нажал на слова, склонил лобастую большую голову в извиняющемся и быстром поклоне-кивке, прижав при этом руку с трубкой к груди, и тут же поднес ее к уху, не глянув больше на растерянно стоящего перед ним Бойчука...
VI.
На кривой, огибающей широкий зеленый луг и большой с каменными белыми постройками поселок за ним, показался встречный поезд, пассажирский, несшийся с предельной скоростью. Локомотивы быстро сближались, в окне «чээски» мелькнуло знакомое лицо, Борис не сумел все же разглядеть, кто это, но поднял в приветствии руку, коротко и весело гуднул. Лицо встречного машиниста тут же пропало: вспыхнуло на солнце лобовое стекло кабины, замелькали зеленые с желтой полосой посередине вагоны. Когда проскочил последний, Санька дернул форточку, высунулся — забились, затрепыхались на ветру его белые длинные волосы.
— Хвостовое ограждение на месте, — сказал он машинисту, снова задвигая форточку.
Борис кивнул, потянулся к рации.
— Нечетный!.. У вас все в порядке.
— У вас тоже! — прохрипела рация в ответ. — Счастливо!
Впереди — распахнутый простор. Блестят четыре полосы рельсов, сходясь далеко в одну точку, серые бетонные столбы опор с вытянутыми руками кронштейнов, поддерживающих контактный провод, образуют длинный и узкий коридор, теряющий свои очертания-границы в той же дали — знакомая, не раз виденная картина. Кажется, что поезд, втискиваясь в этот все сужающийся коридор, также уменьшается, заостряясь с головы, с локомотива, старается этим острием прошить узость коридора, не застрять...