А то иногда так сердце болит, так сердце болит. Вот, например, во время Карибского кризиса никого ни разу. Все время на демонстрациях протеста. Глупо было бы с красным флагом в руках говорить девушке: «Здравствуйте, девушка, я вообще противник уличных знакомств, поэтому давайте пойдем ко мне домой и познакомимся там…» Чушь. Бабушка Фанни Михайловна свихнулась бы, если бы я вошел в квартиру с девушкой и красным флагом. Точно свихнулась бы. Но не до конца. Посмотрела бы печально и сказала: «Что же это такое? Ни одна революция без блядей не обходится…»

И ушла бы в столовую перепрятывать серебряные ложечки. Потому что, когда в семнадцатом дед явился с красным флагом и товарищем Фридой обсудить секретный план мировой революции в Лиховом переулке, серебряные ложечки-то и пропали. Вот у бабушки и сформировалась отчетливая связь появления в доме красного флага и блядей с пропажей серебряных ложечек. Ну и с революцией. Потому что что же это за революция, если бляди не тырят серебряные ложечки?

Так что во время Карибского кризиса я – ни-ни… Да и нельзя было пятнать светлое имя «Венсеремос, патриа о муэрте», «Янки, гоу хоум» пятнами на простыне. Западло просто! Беспринципно! За это и из комсомола могут на… отгадайте куда.

Так что, если в мире что! То приходится терпеть…

Тогда, давным-давно, я тоже терпел. Потому что летом влюбился в чувиху с третьего курса географического МГУ, вылитую Дани Робен. Я ее так и звал. А настоящее имя забыл. Да и зачем оно мне, если по имени я ее никогда не называл? Если она – Дани. Я ее на крымской практике закадрил. Мы, цветметовцы, жили внизу в поселке, а у эмгэушников палаточный лагерь находился повыше. Палатки были основательные. На деревянных полах. В них – человеческие койки, большая часть которых обычно пустовала. Потому что кто ж спит в палатке в бесконечно лирическую, звездно-темную крымскую ночь?