– Да ну что вы, Михаил Федорович, какая эякуляция…

– Так вы ж говорили…

– Я, милейший Михаил Федорович, говорила не об эякуляции. Я говорила об иллюзии эякуляции. Вы больше ничего не хотите мне сказать?

И не дожидаясь ответа, задыхаясь и хромая, Антонина Георгиевна вышла из квартиры.

На улице намечалась какая-то заваруха. Сначала послышался уже знакомый голос:

– Мама, мама, это я дежурю, я дежурный по апрелю…

А потом не менее знакомый голос:

– Руки с буфета, козел!

Зинкин был голос, господа. Выбрела она на поиски кого-либо из своих дролей: Сюли или Пончика. А тут это арбатский заглотыш к ней прикадрился. Но Зинка человек не без понятий. Чтобы чужака ни с того ни с сего приветить. С Кропоткинской – еще куда ни шло, а с Арбата – это уже сущий разврат. Вот она и дала арбатскому законный окорот. После чего куда-то удалилась.

– А кем была эта девица Зинка до тех времен, когда она стала заниматься бутлегерством? – спросил Герасим, помешивая ложечкой в стакане с настоем корня валерианы.

– Плечевая она была. На Ленинградке. От Твери до Вышнего Волочка. Но это потом. Начало карьеры ее происходило на трассе от Иванова до Шуи. А потом росла, росла, и ее плечевое начальство за мастерство и ударный труд перевело на Ленинградку. От Твери до Вышнего Волочка.

– Знатные места, – сказал Герасим, отхлебнув из стакана и устремившись похорошевшим глазом в стену, за которой, по его мнению, находилась трасса от Иванова до Шуи. Или от Твери до Вышнего Волочка.

(Интересно, а Нижний Волочек существует? Никогда не слышал. А в общем-то, и необязательно, чтобы где-то существовал Нижний Волочек. Вот, к примеру, есть слова «Идут белые снеги». И никто не задумывается, есть ли черные снеги. Нету, и все. Не у каждого пода есть свой антипод.)

– Именно в тех местах, – продолжил Герасим, – а точнее, на двенадцатой версте от Иванова, и зародилась славная профессия плечевых.