Я печально кивнул.

– Ну что ж, – улыбнулась Антонина Георгиевна и села на меня верхом.

– А-а-а-а, – застонал я от тяжести.

– Очень хорошо, – сказала она, слезая с меня и держа в клещах мой последний зуб. – У вас же всегда была аллергия на анестезию. С вас две тысяча двести. Шестьсот рублей – зуб, триста – за ночное время, сто – за анестезию.

– А еще тысяча двести за что?

– Тысяча двести, и это еще немного, милейший Михаил Федорович, за иллюзию. Что можно что-то вернуть назад. С Пандокла Гарпуньевича я тысячу долларов за нее взяла.

– За что ж долларов-то? Штуку, тонну, кусок…

– А это удивительная история. Когда бабушка Пандика Фрая Стивеновна Ленинградская, по-старому Санкт-Петербургская, – мы с ней в Берлинском университете перед войной стоматологию изучали…

В моей голове просвистели видения: по Потсдамерплац маршируют эсэсовцы, Антонина Георгиевна с бабушкой Фраей Стивеновной сомнительного расового происхождения (фамилия Ленинградская, по-старому Санкт-Петербургская, настоящего арийца в заблуждение не введет) обучаются выдиранию зубов на врагах рейха. И на нашкодивших пацанах из гитлерюгенда…

– …с 1909-го по 1913 год… Так вот, когда в сорок восьмом Фрая Стивеновна привела четырнадцатилетнего Пандика ко мне в первый раз, то я удалила ему зуб мудрости. Совсем плох был. Мне пришлось навалиться на Пандика, чтобы его тело не тянулось за зубом. И у него произошла первая эякуляция…

– При больном зубе мудрости?!

– Видите ли, милейший Михаил Федорович, у меня тогда грудь была – как сейчас коленка. Так вот, когда он хочет вспомнить детство, его внучка, Стива Фраевна, вызывает меня к нему. Я наваливаюсь на него грудью… Точнее говоря, кладу их ему на плечи, и он платит мне тысячу долларов.

– И что? В семьдесят с лишком лет у него бывает непреднамеренная эякуляция?!