К пасхе плотина была готова. Укрощенная вода успокоилась, разлившись огромным озером. На дальнем конце его сели было утки, но незнакомая местность и гомон людей спугнули их, и они улетели к Оке.

Пасху праздновали скудно. Лишь в крайних землянках у холостяков было весело. Молодежь не посчиталась с десятками верст, отделявших их от ближайшей деревни, притащила оттуда хмельной браги. Выпив, вышли на поляну бороться. Молодой кричный мастер Васька Рощин побарывал всех.

— Тебе с барином Андреем побороться, — сказал, отряхиваясь, его приятель Митька Коршунов, — небось, не управился бы.

— Случай падет, испробую.

— Пустое мелешь. Где видано, чтобы барин с холопом боролся?

— Бывало и такое.

— Воровские твои речи, Васька. Наслушался беглых. Донесут барину, худо будет.

— Кто доведет, первый со мной встренется.

— Ладно спорить, айда к девкам!

На большой луговине хороводили. Митька с размаху облапил девчат.

— Христос воскрес!

— Что красный какой, иль у костра сидел?

— От него брагой пахнет!

— А нам не поднес?

Митька, отбиваясь, кричал:

— Не моя брага, Васькина!

Обступили Ваську.

— Пошто нас не угостил?

— Мало было. Обождите, зароблю полтину, всех напою.

— Тебя дождешься! Ты полтину год не заработаешь.

— Эх, девки, клад бы найти!

Придвинулись к Митьке.

— Какой клад?

— А такой. За брагой ходили, бабы сказывали.

— Ври давай, только чтоб складно было!

Митька поправил запояску, сел.

— Жил, говорят, в здешних лесах разбойник, один на семи дубах сидел и соловьем свистел.