Подгоняемая этим решением, я прочла все остальные письма – по большей части отчёты из Гессена. Сжато описывался династический брак. Единственный сын, родившийся в этом браке, погиб в наполеоновских войнах. Дочь, незамужняя, жива. От самого Иоахима никаких писем не было. Так мне казалось, пока я не нашла под всеми бумагами кусочек светло-жёлтой парчи, прошитой поблекшей золотой нитью. Я взяла парчу, и она словно начала распадаться у меня в руках. И мне на колени упало ожерелье с подвеской, целиком чёрного цвета. А к нему был прикреплён бумажный листок. Я развернула его.

Только имя, написанное снова и снова, с такой силой, что перо прорвало бумагу, оставив пятно, словно каплю крови из вены. Сила, с которой это писалось, проникла даже в моё, бедное чувствами сердце. Я не сомневалась в том, кто это написал, и знала, с каким глубоким чувством писалось это имя.

Ожерелье было изготовлено с величайшим мастерством, хотя материалом послужило самое обычное железо. Резных бабочек с необычайно тонкими крыльями, словно сделанными из паутины, соединяли розетки, в которых сверкали искорки; но это были не драгоценные камни, а огранённые кусочки стали.

Не задумываясь, я приложила ожерелье к шее и посмотрела в зеркало своего туалетного столика. Оно выглядело как-то странно прекрасным, но одновременно показалось мне каким-то отталкивающим. Почему самые нежные насекомые сделаны из такого твёрдого металла? Какое сознание могло подумать о таком соединении несоединимого?

Я стала заворачивать ожерелье, но оно выскользнуло у меня из рук, и только теперь я заметила надпись, выгравированную на обратной стороне подвески: