Но из всех органов наибольшие мучения ему доставлял позвоночник, узкая цепочка хрящей, протянувшаяся от копчика до затылка. На протяжении более тысячи миль его подбрасывало, трясло, гнуло, ломало, толкало, било об твердое, как камень, седло. Слезать с лошади стало настоящей пыткой, особенно когда приходилось ступать на землю. Боль тупо отдавалась в крестце. Когда же Слокум садился на лошадь, осторожно устраиваясь в седле, боль с такой силой пронизывала его тело, что это было похоже на взрыв бомбы, зажатой между ног.

— Как насчет того, чтобы сделать привал, разжечь огонь и немного подкрепиться? — спросил Ханикатт.

— Я за, — поддержал его юноша.

Слокум замотал головой со всей энергией и выразительностью, которую позволяла ноющая шея.

— Нет, спасибо. Нам осталось каких-то сорок вонючих миль. Доберемся до места — будем отдыхать. Я сказал: едем дальше!

— Он прав, — заметил И. В.

Они ехали по широкой полосе скошенной травы, покрывавшей весь ландшафт, однообразие которого изредка нарушалось небольшими островками полыни. Чуть дальше виднелась река с поросшими ивняком берегами, а за ней на западе вырастала гряда скалистых гор Рокиз, напоминавших гигантскую красную игуану, припавшую к земле перед смертельным прыжком.

Воздух был душным, приближался дождь. Ветерок стих, позорно дезертировав перед лицом огромной тучи, накапливавшей ярость в синем небе. Они ехали навстречу сгущавшейся мгле — сквозь вечерние сумерки, только сухой перестук копыт по твердой земле нарушал тишину.

Слокум зевнул в кулак и с тоской подумал о простых прелестях жизни, в которых они были вынуждены себе отказывать за время своего нелегкого пути до Абилина: мягкие белые бедра, которые воспевал Ханикатт, горьковатое, приятное тепло виски, наждаком проходящее по всем внутренностям. Вкусная еда, веселая компания, игра за столом, короли, дамы, красные и черные тузы, появляющиеся в руке, растущая гора фишек, голубой табачный дым, обволакивающий головы игроков.