– Алейкюм-селям, оглан,– ответила Хатедже.– Милостью Аллаха я здорова, а благодаря твоим заботам путешествие меня совсем не утомляет.

Голос у Хатедже был низкий и приятный, а в последних ее словах, хотя они и были обычным проявлением восточной вежливости, прозвучала неподдельная искренность. Карач-мурза внимательно поглядел на нее.

Хатедже нельзя было назвать красивой, к тому же, по понятиям Востока, молодость ее уже ушла: ей было под тридцать. Но небольшой рост, хрупкость и стройное сложение возмещали ей ту долю прелести, которую отнял возраст. Ее смуглое, слегка поблекшее лицо, с темным пушком над хорошо очерченными и еще не потерявшими свою свежесть губами и с чуть раскосым разрезом глаз, было привлекательно, а сами глаза, карие и ясные, с какой-то завораживающей теплинкой в них, были на редкость хороши.

– Я рад это слышать, ханум,– промолвил Карач-мурза.– Но нам нужно пройти еще три раза столько, сколько мы до сих пор прошли. И я никогда не простил бы себе, если бы к концу этого путешествия ты потеряла хотя бы ничтожную долю твоего здоровья и…

– И чего еще? – с улыбкой спросила Хатедже, видя, что Карач-мурза запнулся.

– И твоей красоты, ханум.

– Я вижу, что ты честный человек, оглан, ибо хотел удержать свой язык, прежде чем он вымолвит эту неправду. Красота моя, если и была когда-нибудь, уже ушла, а здоровья хватит еще на много таких путешествий. Могу я спросить, когда мы выступаем отсюда?

– Завтра, через два часа после восхода солнца, ханум, если ты не хочешь отдохнуть еще один день.

– Но я же говорю тебе, что я совсем не устала. Ехать даже приятней, чем стоять на одном месте.

– Хорошо, ханум, завтра мы поедем. Но могу я перед этим просить у тебя об одной милости?

– Ты здесь начальник, оглан. И можешь приказывать, а не просить.

– Если я начальник для других, то для тебя я только самый почтительный слуга, ханум.