Лорда Питера Уимзи в этом рыбацко-художественном обществе любили и принимали по-дружески, даже с некоторой нежностью. Он довольно прилично забрасывал удочку и не претендовал на то, чтобы называться художником, а следовательно, хотя и был «пришлым» англичанином, не давал никаких поводов для неприязни. Южанина в Шотландии терпят лишь при условии, что он не ставит себя выше других, а этого типично английского порока лорд Питер, к его великой чести, был лишен напрочь. Да, конечно, его отличал вопиющий акцент, и поведение порой казалось непредсказуемым, но Уимзи приезжал в Галлоуэй уже не первое лето, держался нейтрально и вел себя безобидно, так что, если он и позволял себе какое-нибудь чудачество, на это попросту махали рукой, примиряюще пожимая плечами: «Да ладно вам! Это всего лишь его светлость».

В тот вечер, когда разгорелась злосчастная ссора между Кэмпбеллом и Уотерзом, Питер Уимзи также находился в пабе «Герб МакКлеллана». Кэмпбелл, пейзажист, позволил себе, быть может, на одну-две рюмки больше, чем следовало человеку с рыжей шевелюрой. И без того исполненный боевого задора шотландец разошелся не на шутку. Он завел долгую хвалебную речь, повествующую о заслугах джоков

Уотерз — отпрыск древнего рода йоменов, как и все англичане, был готов восхищаться и восхвалять представителей других наций, конечно, кроме даго

Кэмпбелл указал на то, что все крупные административные посты в Лондоне занимают шотландцы, что Англии так и не удалось завоевать его родину, и если уж Шотландия хочет самоуправления, то, видит Бог, так тому и быть, что когда наемное английское войско теряло присутствие духа, всегда приходилось посылать за шотландскими офицерами, чтобы навести порядок, и когда на линии фронта понимали, что им приходится туго, то сразу успокаивались при мысли о шотландцах, занявших позицию на левом фланге.