- Фил Фофанофф, - продолжил он, - всегда всех озадачивал. Он мог предстать то прилежным ученым, настоящим трудоголиком, то возмутительным оболтусом и бездельником. В течение одного часа он мог показаться обаятельнейшим, любезнейшим малым и полным хамом, выказывающим омерзительное невнимание к собеседнику, что случалось, когда какая-нибудь идея захватывала его целиком. А его идеи! Он был истинным генератором идей, как гениальных, так и попросту вздорных. Типично ренессансный субъект! Чем только он не интересовался, однако больше всего душа у него лежала к лингвистике. Мы с ним и сблизились на почве лингвистики, хотя и бились много раз из-за проклятых русских префиксов и суффиксов. Я обычно лупил его в пузо, а он меня огревал вдогонку по лопатке...

- То есть я могу предположить, сэр, что вы дрались в буквальном смысле? - спросил Джим осторожно. Трастайм кивнул, подтверждая это предположение. Джим тогда задал еще один важный вопрос: - Он диссидент?

- Ни в коем случае! - воскликнул Трастайм, как будто задетый за живое. - Фил Фофанофф в такой же степени диссидент, в какой он балетный танцор! Разумеется, ОНИ - вы знаете, кого я имею в виду - имеют все основания его не любить, однако не из-за политической активности, а скорее из-за духовной анархии, которую он источает с каждым выдохом своих легких кашалота. Он жил всегда так, будто не замечал ИХ, будто ОНИ не существуют, и этот подход вызывал ярость в правящих кругах.

Позвольте мне сказать вам, мой мальчик... хмм... пожалуй, довольно странный способ обращения к агенту ФБР, но... многие университеты приглашали Фила год за годом. Мы, например, возобновляли наше приглашение двадцать восемь раз. Он получал почетные степени всех институтов Лиги плюща, был заочно выбран членом нашего совета, и все без толку. Вы знаете, как действуют эти "больши"; раз уж они постановили кого-нибудь не пускать, никогда не уступят.

- Но разве он не прибывает завтра самолетом Аэрофлота?