Мать принесла мне чашку кофе, мы обменивались обычными банальностями, как вдруг услышали крик. Люк кинулся к окну, словно желая выброситься. Лицо его было бледно, а в глазах стояли слезы; наконец он вымолвил, что самолет полетел не туда и угодил прямо в полуоткрытое окно. «Его не видно, его больше не видно, – повторял он сквозь слезы. Тут же раздался крик снизу – и вбежал дядя, сообщивший, что в доме напротив пожар. Теперь понимаете? Да, лучше уж выпить еще по одной…

Поскольку я молчал, мужчина сказал, что все его мысли сводились тогда к Люку, к судьбе Люка. Мать прочила его в ремесленное училище, чтобы он скромно проложил себе, как она говорила, «дорогу в жизни», но и эта дорога была уже проложена, и только он (но заговори он об этом, его сочли бы сумасшедшим и навсегда разлучили бы с Люком), только он мог сказать матери и дяде, что все напрасно, что бы они ни делали, результат будет тот же: унижения, жалкая рутина, унылые годы, истрепывающие одежду и душу, бегство в обиженное одиночество, в бистро по соседству. Но судьба Люка была еще не самым большим злом, хуже всего было то, что и Люк, в свою очередь, тоже умрет, и другой человек повторит судьбу Люка и его собственную судьбу и тоже умрет, чтобы еще один человек вступил в этот круг. Люк его почти уже не волновал, по ночам его бессонница простиралась дальше, к другому Люку, к другим, кого будут звать Ро-бер, Клод иди Мишель; теория о бесконечном множестве бедняг, повторяющих друг друга, не зная этого, уверенных в своей независимости в свободе выбора. Вино нагнало на мужчину грусть – чем я мог ему помочь?

– Теперь надо мной смеются, когда я говорю, что Люк спустя несколько месяцев умер. Они слишком глупы, чтобы понять, что… Да, умер, и не надо на меня так смотреть! Умер несколько месяцев спустя. Началось все с бронхита, а у меня в том же возрасте была какая-то желудочная инфекция.