В течение некоторого времени она вела со мной подобный светский разговор, и я вынужден был в ответ на ее вопрос сказать, что она ни чуточки не изменилась, хотя ни за что не узнал бы ее, если бы случайно встретил на улице. Она с важным видом велела Хаггарти принести вино из погреба и шепнула мне, что он сам исполняет у себя должность дворецкого, а бедняга, сообразив, на что она ему намекнула, быстро сбегал в харчевню за фунтом говядины и несколькими бутылками вина.

- Здесь, что ли, будем кормить детей картошкой с маслом? - спросила босоногая девушка, сунув в дверь лицо, на которое свисали длинные черные космы.

- Накорми их в детской, Элизабет, и пришли... да, пришли сюда экономку... Эдвадс.

- Это кухарку, что ли, мэм? - осведомилась девушка.

- Сейчас же пришли ее сюда! - вскричала несчастная Джемайма; вслед за этим сковорода на кухне перестала шипеть, вошла разгоряченная женщина и, утирая лицо передником, спросила с явно ирландским акцентом, что угодно хозяйке.

- Проводи меня в мой будуар, Эдварде, не могу же я принимать мистера Фиц-Будла в дезабилье.

- Право же мне некогда! - возразила Эдвардс. - Хозяин побежал к мяснику, а ведь кому-то надо присматривать за плитой!

- Пустяки, я должна переодеться! - воскликнула миссис Хаггарти; и Эдварде, опять утерев лицо и руки передником, покорно подала руку хозяйке и повела ее наверх.

На полчаса я был предоставлен собственным мыслям, а по прошествии этого времени миссис Хаггарти сошла вниз в выцветшем желтом атласном платье, оголив свои жалкие плечи, как и в прежние времена. Она напялила безвкусный капор, по всей вероятности, купленный для нее самим Хаггарти. Вся она была увешана ожерельями, браслетами, серьгами, золотыми и позолоченными, в перламутре, украшенными гранатами. Вместе с нею в комнату проник такой сильный запах мускуса, что он забил благоухание лука и кухонного чада; и все время она обмахивала свое жалкое, изуродованное оспой лицо старым батистовым носовым платком, обшитым пожелтевшим кружевом.